С какими детскими писателями вы познакомились во время

Ответы@postfoseacep.tk: Помогите, пожалуйста, буду искренне благодарна

Это обобщающий урок по разделу: "Писатели детям" -С какими детскими писателями и поэтами вы познакомились на уроках чтения, На сколько вы были внимательны при чтении, мы узнаем, соединив. Вы любите слушать чудные рассказы о храбрых героях и прекрасных . С какими детскими писателями вы познакомились во время четвёртого и пятого . Анастасия Анастасиевна, даже вы еще не знаете, но у нас во всех Пушкина А. С, и кончая дай Бог писателями начала XX века.

В какой-то момент даже потерять надежду. И тут ты появляешься — ко всеобщей радости. Кстати, не вы первый говорите о том, что Бродский опаздывал. Расскажу вам смешную историю. Я однажды присутствовал в компании, где ожидали Бродского. Самое пикантное было то, что приятельница Бродского специально привела туда женщину, которую хотела с ним познакомить. Думаю, что Бродский был в это посвящен. Она краснела, бледнела, а он не шел, не шел, не появлялся.

В конце концов, не выдержав напряжения, она, в большом разочаровании, покинула наше общество. И вот тут-то он и явился. Да, тут-то он и явился, и самое интересное, что он был очень раздосадован, что то, за чем он явился, испарилось. Было ли это опоздание сознательным? Может быть, и. Но может быть, и. Я читала рассказ массачусетского поэта и профессора Питера Вирека, устроившего Бродского на преподавательскую должность в Амхерсте.

Вирек — это тот друг Бродского, который на вопрос декана, где его протеже получал степень доктора филологии PhDответил: Он организовал профессорское место для Бродского совершенно фантастическим образом, не предъявив не единой бумажки — их просто не.

Думаю, что опоздать на ужин к Виреку, не входило в планы Бродского.

Обобщающий урок. "Писатели детям"

Не знаю, не знаю А вот другой пример — Дмитрий Дмитриевич Шостакович. Тут можно быть уверенным, что ДД никогда никуда не опаздывал. Не только не опаздывал — он раньше приходил. О Бродском вспоминают, что он, появляясь на каком-нибудь сборище, кричал: Или, бывало, приглашал в гости, люди собирались, а хозяин их покидал. Случалось, что он приглашал людей, а когда, они приходили, он громогласно спрашивал: Он безусловно был деспотической личностью, пытался всех подчинить себе, заставить плясать под свою дудочку.

Он становился очень неприятным, когда встречал сопротивление. Наверное, можно набрать много случаев, когда Бродский довольно пренебрежительно относился к людям, был высокомерным. Меня здесь волнует вопрос, испытывал ли он при этом угрызения совести — пусть не сразу, по прошествии времени Но давайте этот вопрос пока отложим и вернемся к вашей встрече в Колумбийском университете. Там я практически с первой лекции понял, что предо мной нечто столь экстраординарное, что надо как-то попытаться это дело зафиксировать на бумаге.

Лекции читались на английском? И американским студентам он был интересен как этакий экзотический персонаж. Они, кстати, к нему по очереди несли свои стихи. Но я-то в тот момент подумал: Абсолютно то же я всегда думала. Выходил журнал на красивой бумаге, большого формата, с любовью и тщанием оформлявшийся.

Марианна спросила в редакции: Тактически это был более правильный ход. Марианна сделала этот репортаж — и он появился на развороте в зимнем выпуске года. В тот момент, когда был установлен контакт с Бродским, можно было подойти к нему и. Я от неловкости обратился к нему: Так вы Марианну использовали в качестве легкой кавалерии. Правильно, таков был замысел. Он мне сразу сказал: Известна история, когда Довлатов приехал сюда, и они встретились с Бродским.

Довлатов, побагровел, смешался и отошел. А затем задним числом придумал остроумный ответ: Так было и с Полухиной. Они договорились с Бродским, что она приедет из Англии к нему в Мичиганский университет, чтобы собирать о нем материалы, и вот он ее видит — и проходит мимо. Но тут он, видно, почувствовал, что пересолил, повернулся к ней, обнял и спросил: Все-таки он был манипулятором, и не от дурного характера, а из расчета — хотел человека сбить с панталыку.

Может быть, какой-то комплекс Он образовал себя сам, был очень эрудирован во многих сферах, но, наверное, временами чувствовал какую-то свою слабину Кто кого выбрал Теперь, если вернуться к прерванному, вы попросили Бродского об интервью?

Нет, я высказал ему ту самую идею насчет молодежи в России, и он согласился сразу, не колебался, не говорил: И вот тут мы возвращаемся к вопросу, с которого начинали, а именно: Очень даже может быть, что подобного рода соображения — я даже убежден в этом — у него уже в голове роились. Он хотел собрать свои мысли в книге. Меня поразило, что он им говорит очень многое из того, что я читала в ваших Диалогах. А кое-что развивал по-новому, продолжал. Там была обстановка студенческой аудитории — трое сидели внутри пустой церкви — и почти молитвенно внимали, а он говорил, вдохновенно, интересно Я повторюсь, у Бродского уже были эти мысли: Это и было первоначальным импульсом.

Мы начали с ним встречаться. Марианна, подвигнутая успехом публикации в журнале, пошла в редакцию нью-йоркского SohoNews, самого хитового издания тогдашнего Нью-Йорка, связанного с авангардом, высокой модой и проч. На ее предложение написать о Бродском они ответили: Авангардных кругов слава Бродского в тот момент еще не достигла.

Как проходили беседы ИЧ. Прошло чуть меньше сорока лет — и в серии марок великих американских поэтов, выпущенных в Америке, Иосиф Бродский идет первым. Расскажите, пожалуйста, о том, как проходила ваша первая беседа с Бродским и как вообще они протекали.

У вас в книге 12 диалогов-глав, под каждой беседой указано, когда она происходила. Самая первая — осеньюпоследняя — в году, вы встречались с поэтом на протяжении 14 лет, причем при каждой новой встрече темы как-то дополнялись, расширялись Дополнительные фрагменты записывались в течение трех последующих лет. У Бродского всегда был очень напряженный график. Как получилось, что он уделял вам столько времени?

Нужно было запастись фантастическим терпением. Я недавно вернулся из Русской школы в Миддлбери — читал лекции, и там был семинар по технике интервью. И вот, перечисляя необходимые качества, я выделил терпение. Должен вам сказать, что, за одним исключением, он не отменял встреч, о которых договоривались.

Я приходил с Марианной, на которой лежала вся техническая сторона — она вела запись и освобождала меня от необходимости отвлекаться. Тот случай, о котором я сейчас расскажу, был очень показателен. Вы уже немножко меня знаете. Я обратила внимание на ваше признание — оно есть в Диалогах, — что вы, по своему характеру, могли бы неделями не выходить из дому.

Бродский в этом смысле был мне прямой противоположностью. Читая эти Диалоги, поражаешься вашему умению вести беседу с таким человеком и на таком уровне. Хотя, наверное, вы что-то моделировали, что неизбежно в таком жанре. Лесков говорил об интервью, проведенном плохим интервьюером: Подобный подход типичен для современной журналистики как российской, так и западной. Сегодня он интервьюирует повара, завтра модельера, послезавтра кинозвезду.

Они все у него на одно лицо, и единственное, чего ему нужно от этих интервью, — это сенсации. В ней сохранились его живой голос, его интонации. Книга эта не моя, это книга Бродского. В нужный момент в нужном месте. Книга о жизни И вообще я воспринимаю Диалоги не как книгу о Бродском, а как книгу о жизни. Она единственная из написанных мною, которую я перечитываю и, когда перечитываю, вижу, что не до конца что-то понял.

По-новому прочитываются какие-то вещи. Тут дело в чем? Бродский очень рано созрел. Что меня поражает в этом человеке — это фантастическая зрелость ума Знаете, что мне пришло в голову, когда вы сказали, что это книга о жизни, — что такого рода произведения всегда становятся книгами о жизни.

И жизнь, и целый срез истории. Я имел в виду немножко другое. Сейчас мне больше лет, чем было Бродскому, когда он умер; я об этом с ужасом думаю. Перечитывая сейчас эту книгу и сопрягая ее с драматическими ситуациями последних лет моей жизни, с опытом, полученным за все эти годы, я ее больше понимаю.

Она меня сейчас наставляет, как мне жить. И когда я разговариваю с читателями, они ее склонны воспринимать таким же образом — как нужно и можно строить свою жизнь в совершенно других условиях.

Он как тот ученый, который сам над собой поставил опыт, — пусть, если хотите, этот опыт над ним поставила судьба. И он описал этот эксперимент — по превращению человека советского в человека капиталистической формации. Он научил нас, как жить в ситуации, когда ты не интересуешь государство.

Там тебе было запрещено существовать как частному индивидууму, а здесь — наоборот. Очень многие выходцы из Советского Союза этого не выдержали, сломались. Им не хватало внимания со стороны КГБ. А у меня было иное восприятие. Мне не важно было знать, как он здесь жил.

Вдова Задорнова Елена Бомбина: Михаил так любил дочь, что тайно хранил ее локоны и детские варежки

В гробу, как говорится, видал он то и другое. Я вижу, как человек остается цельным, не изменяет себе на протяжении всей вашей книги — и рассказывая о Советском Союзе, и говоря об Америке. Он все время находится вне быта, говорит исключительно о литературе и литераторах.

Ахматова и Оден, друзья -поэты, переводчики — вот этот магический круг. Разговор идет о поэзии, о культуре — ими он дышал и жил. Возвращаясь к тому, как это все готовилось, могу сказать, что памяткой об этом времени у меня осталась целая полка книг о Фросте. Вы изучали материал, это. Один раз наша встреча кончилась катастрофой. Мы решили обсуждать Ахматову, и я подумал, что я о ней знаю — чего готовиться? Обычно я приходил запасясь длинным списком вопросов, а тут пришел. А он был в дурном настроении.

На мои вопросы отвечал односложно, у меня не было никаких записей, никаких подсказок. Все кончилось полным провалом. Это был первый и последний раз, когда я пришел к Бродскому неподготовленный.

И чтобы завершить тему о задержках. Однажды мы с Марианной пришли к нему, звоним в дверь, отворяет Бродский — рубашка растегнута, встрепаный, говорит необычным голосом: По растегнутой рубашке мы поняли, какого рода это психоанализ.

По поводу переноса свиданий. Генри Джеймс пишет про Тургенева, что тот ни разу не пришел на свидание согласно первоначальному уговору. Обязательно несколько раз переносил. Но зато, когда договаривались окончательно и Тургенев приходил на свидание, — то встречи эти Джеймс описывает как фейерверк дружелюбия, блеска и остроумия.

А теперь послушайте, как завершилась эта история. Договариваемся, потом звоним перед встречей: Это уже было частью рабочего графика. И отвечать на это можно было только тем самым терпением, о необходимости которого я говорил студентам в Миддлбери.

Он побагровел, у него заходили желваки — и не ответил ни слова. Больше ничего подобного не случалось. Но, понятно, эта история не способствовала развитию наших дружеских отношений. Вы и имя назовете? Не стоит, это одна нью-йоркская поэтесса.

Она сама себя в этой ситуации выдала. Тут видишь, как образуются Ей хотелось рассказать, что она была у Бродского, но нужно было выстроить какую-то историю. Но педагоги они были неважные в смысле дисциплины. Мы же были хулиганье, эмигрантские дети. И представьте себе, я недавно говорила с одним из моих бывших одноклассников, который страшно разбогател и живет в Нью-Йорке.

Мы так и не вспомнили, кто нам преподавал немецкий язык. Потом прислали какого-то балтийского немца директором, как-то немножко все изменилось. Скажите, а то, что у власти были нацисты, это влияло на атмосферу в русской школе? Нет, мы же были как гетто, были абсолютно независимы. Потом да, когда поставили русского немца директором. Но все-таки не. Потому что немцы нас глубоко презирали, на наше счастье.

Все были без подданства, все были более-менее нищие. Воронцовы-Дашковы, мальчики развозили еду после обеда, чтобы немножко заработать. Вообще они спали на соломе, у них не было настоящей постели. Все были очень бедные, и немцы нас очень презирали. Поэтому молодых, как моих братьев, они посчитали недостойными военной службы.

И даже на улице кричали за нами. Не только нас - всех иностранцев презирали. Им самим тогда было нелегко жить после Версальского мира, после инфляции, а тут еще появились русские подданные.

Ваша семья, чем зарабатывала? Моя мать, как ни странно, научилась очень хорошо готовить. Потому что я помню рассказы, когда она вышла замуж и приехала из Петербурга в Колосовку и хотела познакомиться с прислугой, пошла на кухню, то Фекла вышла, кухарка из кухни, встала на порог, заложила руки за спину и сказала: Если что нужно, позовите - я приду".

А в Берлине моя мать готовила. И одно из самых моих замечательных воспоминаний, мне было ровно шесть лет, приехал английский балет в Берлин из Лондона с Анной Павловой, и они заказали моей матери массу пирожков.

Мы отправились на балет. Я все время стояла за кулисами и видела, представьте себе, умирающего лебедя с Анной Павловой. Я стояла, и я видела этого умирающего лебедя с Анной Павловой. Я до последнего дыхания не забуду. Это действительно был какой-то пух, какая-то легкость. И в шесть лет я поняла, что это. Причем она выбегала за кулисы и страшно тяжело дышала — вот это я тоже помню.

Потом опять легко взлетала. Я очень хорошо помню. Потом Павлова говорила с матерью и спрашивала, буду ли я балериной. Всегда моя мать варенье продавала, пасху, куличи, все, что хотите. И все очень помогали матери.

Обобщающий урок. "Писатели детям"

А тогда как вы видели свое будущее? Поэтому должны были, обязаны хорошо учиться, все знать, быть культурными людьми для России. Конечно же, не для немцев же — для России.

Вот что было самое главное. Вы себе, наверное, представить не можете - это было такое гетто. Потом мои братья очень рано начали в теннисном клубе подбирать мячики, чтобы им платили, в кино и в театре вечером работать, билеты продавать, чтобы матери помогать. У меня даже есть фотография, висит на стенке: Это была жизнь очень трудная, но никто никогда не жаловался, никто никогда не говорил, что потеряны финансы, никто никогда, о деньгах вообще не было речи, только конечно всегда речь о Пскове, о Псковщине, о Колосовке, о крестьянах, о Петербурге.

Еще без конца о литературе, о поэзии, о России, об истории. Конечно, не забывайте, что церковь очень сильно влияла на всех, потому что это было место, где мы все собирались. В Берлине служил Иоанн Шаховской? Не только служил - наш родственник, мой брат женат на Шаховской.

Он был тогда вовсе не Владыка, был мой первый учитель Закона Божьего в русской школе. Был совсем молоденький, совсем с детьми общаться не умел. Потом кликуши, как мы их называли, "свечкидуйки", я слышала, как они в церкви, мы потешались, мы были маленькие, говорили о нем: Ваш брат стал священником? Потом, в конце своей жизни. Потому что немцы его арестовали, он сидел в тюрьме в Париже, был одиночке, где было написаны, нацарапаны на стенках имена заключенных.

У него было какое-то видение. Он очень боялся. Татьяна Георгиевна, а как вы вспоминаете начало Второй мировой войны? Мои братья зарабатывали тем, что давали уроки русского языка. Потому что немцы перед началом войны начали изучать русский.

Появилась возможность подработать после пакта Риббентропа с Молотовым, и появились уроки. У моего брата — он учился в университете, тоже появился один студент который захотел у него брать уроки русского языка.

Потом он стал военным атташе немецким в Вашингтоне. Пришел к моему брату и сказал: Я не могу об этом вам говорить, но если вы хотите, если вас интересует, я думаю, что мне придется поехать на Восток. Хотите поехать со мной? Когда вспыхнула война через неделю, мой брат поехал с ним, но очень скоро вернулся, потому что он не мог пережить, как немцы расстреливали, как они вешали всех по дороге.

Для вас, что это было - начало войны? Конечно, мы верили, что русские немцев уничтожат, и опять возродится Россия, грубо говоря. Какова была жизнь в Берлине во время войны? Я ходила в русскую школу. Потом мать была в ужасе, что я плохо знаю немецкий. Все-таки великая немецкая литература, музыка. И в русской школе был хаос.

Она взяла меня на последние три года из русской школы в немецкую, так что мне было очень трудно поначалу. Там, конечно, было очень сложно, что называется, девочки из хороших семей. Была очень элитарная немецкая школа. У меня в классе было очень много еврейских девочек, подруга была одна любимая. Одна выжила и сейчас в Берлине.

Наш директор был открытый, либеральный, сказал в классе: Но я до сих пор тяну. Вот на днях опять пришли и сказали, что закроют всю школу, если останутся еврейские девочки". И вот в моем классе их было довольно много, чуть ли не полкласса, и они, конечно, больше не могли приходить. Потом им пришлось со звездой ходить. Одна моя приятельница выжила.

Мы пригласили ее на русскую Пасху, а ее все страшно сторонились, потому что она была полуеврейка, ее мать была еврейка. Все сторонились, а я наоборот, я пригласила на Пасху к. Она была так растрогана, такое впечатление на нее произвела русская Пасха в Берлине во время войны. Она меня 40 лет искала, Герда Геншель. Она очень известный психиатр в Берлине.

Как ей удалось спастись? У нас была одна ученица, она потом вышла замуж за Гюнтера Грасса, но страшная нацистка, невероятная. И такая отличница, во всем первая. Немецкая девочка ужасно волновалась, что с ней станет, когда войдут войска красные в Берлин.

И она начала искать, кто бы ее спрятал. И мы обсуждали, как мы видели друг друга в немецкой школе во время войны. Война, бомбежки и, в конце концов, советские войска наступают. Мы все ждали, что придут американцы, потому что они очень быстро дошли до Эльбы, и вдруг остановились. Но когда начали советские истребители летать над Берлином чуть ли не над крышами, мы поняли, что фронт приближается очень близко и что нам нужно поскорее сматываться из Берлина.

Мы взяли рюкзаки и пошли. Последний выход был на Север. Мой брат и я, потому что мы давно всех услали из-за бомбежек, мою пожилую мать, моего брата с беременной женой, они все уехали, и слава богу. И была арестован профессор Тимофеев-Рессовский, который не уехал. У него был чудный сын, мой друг-приятель Фома. Была маленькая группа - Аленушка Боголепова, Фомка Тимофеев, я, еще двое. Мы старались советским пленным через забор или под забор каким-то образом провизию, вещи доставлять.

Мы все были школьники. Слава Богу, нас не поймали, а Фому поймали. И он сидел на Александр-плац в тюрьме. Но отец этого не знал, отец и мать все время ждали: А его расстреляли довольно. Тимофеева-Рессовского тоже арестовали уже советские?

Да, потому что он ждал своего сына Фому. Еще несколько других были, кто не уезжал. А вы в тот момент еще учились или где-то уже работали? Уже работала в швейцарском посольстве у посла Цендера.

И он вас устроил на работу? Поэтому я могла доставать разные бумаги. Вы знаете, у меня же есть французский орден, хотя я был девчонкой. Мой брат Георгий, который потом был профессором в Сан-Франциско, он мне наказал, что если немцы призовут его в армию, потому что мы все боялись, конечно, то я должна пойти в полицию и заявить, что была бомбежка, что бомбежки были всю ночь, каждый день, и мой брат не вернулся, я не знаю, где он, наверное, погиб во время бомбежки.

А он постарается к швейцарской границе пробиться и попасть в Швейцарию, но с немцами сотрудничать ни за. Когда меня арестовали, в гестапо тоже меня спрашивали: А за что вас арестовали? Мы скрывали французских офицеров, которые бежали из немецких военнопленных лагерей. У нас был проходной временный транзитный пункт.

Мы их снабжали бумагами и отводили дальше, мой брат и я, на границу. Мы даже не знали многих имена. Вы понимали, что вы жизнью рискуете?

Внеклассное мероприятие "Путешествие в Читай-город"

Мы только и хотели. А сколько через вас офицеров прошло? Не так уж много — трое. Одного я даже знаю по имени, жил в Бургундии.

У меня осталась фотография. Меня всюду пропускали от швейцарского посольства. У нас было местечко в горах, куда мы их доставляли, в лесу маленькая таверна и очень симпатичная немка, у которой был любовник французский военнопленный.

И она принимала военнопленных. И там же у нее была масса листовок, потому что там спускались английские парашютисты. Вот она меня снабжала этими листовками. Но, бедная, ее потом расстреляли немцы, нацисты. Конечно, рисковали жизнью все время. Вот Берлин, сколько там было агентов немецких. У нас в русской школе был такой кружок, где вся собиралась молодежь, русские, мы ставили "Горе от ума", читали.

У меня даже есть фотография, где я с Ксенией Шлиппе играю "Синюю птицу". И это было в доме у одной очень симпатичной молодой пары Савицких. И вот представьте себе, я сижу в гестапо, длинный пустынный коридор, как у Кафки, и все отдельные двери. Я сижу ни жива, ни мертва, но я знаю, что показывать страх никак. И вдруг вижу, что идет Милочка Савицкая по этому коридору.

Я так обрадовалась, я вскочила, подбежала к. Вдруг она мне смотрит в лицо и говорит: Села опять на эту скамейку, она прошла мимо, но поняла, что это было. Не знаю, куда они потом девались. А как вы уходили, расскажите? Встречали немецких солдат, которые бежали, которые снимали и бросали свою форму, трупы лежали по дороге. Полный развал немецкой армии. Это была пасхальная неделя, в апреле. Мы знали, что советские нас по головке не погладят, хотя мы очень радовались продвижению.

Думали, что советские войска - это наши русские, которые закабалены, но которые защищают свою землю.

  • Вдова Задорнова Елена Бомбина: Михаил так любил дочь, что тайно хранил ее локоны и детские варежки
  • «Это не игра». Анна Берсенева - о женской литературе и загадках счастья

Татьяна Георгиевна, что было дальше? Вот вы ушли из Берлина. Войск даже не. Немецкие солдаты, отдельные группки прятались. Куда вы вышли в результате? Мой брат выбрался в Гамбург, а я на запад - на Эльбу. Мы разошлись, потому что мой брат решил еще какую-то девицу вывести из Берлина, которой он обещал вернуться и вывести.

И он меня оставил по дороге. Когда мы дошли до Эльбы и знали, что на следующий день придут американцы, он меня оставил, сказал: Ее уже не застал, совсем уже все было закрыто абсолютно. И смог снова уйти, и он пошел уже по направлению в Гамбург. Потом была работа во французской миссии, и я сразу к ним прибилась.

Я сразу потом в Париж попала. Как вы познакомились с Владимиром Сергеевичем Варшавским? К сожалению, уже гораздо позже. Он меня всегда упрекал: Вы знаете, у меня была такая жажда жизни, как было все ново после войны, и Париж - все ослепительно, все ново, все весело.

Мне было не так уж до русских писателей в тот момент. Так с Владимиром Сергеевичем вы познакомились уже в Америке? Он уехал в году. А я в м. Я хорошо знала английский, я начала работать у американского писателя в Париже.

Один из редакторов знаменитого "Ридерс Дайджест". И я подружилась с его семьей, и они меня пригласили с ними поехать. Я довольно скоро получила визу, поехала с. Я работала в "Ридерс Дайджест".

У нее уже был салон. Мой отец был очень дружен с ее семьей в Берлине, поэтому я попала в элитарную школу через. Они были очень состоятельные. Мария Самойловна урожденная Тумаркина, это были мои большие друзья.

Кто приходил к ней? Вся литературная публика русская? Я помню, у Гринбергов тоже был контр-салон. У Манечки, Марии Самойловны была довольно смешенная публика — актеры, художники, все, что хотите. А у Гринбергов была чисто литературная. Например, у Гринбергов бывал Набоков.

Я познакомилась с Владимиром Сергеевичем у Цетлиной. И самое ужасное, что нас все время хотели поженить. Цетлин считал, что мы страшно подходим друг другу. Все заботились не обо мне вовсе, а о Владимире Сергеевиче, что у него нет жены, что он такой одинокий, что он такой грустный, что он такой отверженный, и все хотели его обязательно женить. На него все наседали. И поэтому, зная его потом, я поняла: И когда Мария Самойловна сказала: Я к нему подсела, я помню, он отвернулся и что-то вкусное ел.

Я так обозлилась, что он вовсе ко мне не повернулся. Он был дико застенчив, ужасно застенчив. Его ценили как писателя в то время? Кроме как на радиостанциях. Поэтому я говорю, что у меня нет любви к радиостанции из-за. Он был слишком тонкая штучка для. Он писал и страшно бедно жил, пил кофе, из-под крана горячая вода и из банки консервной и писал. Он тогда уже писал "Незамеченное поколение"? Он трудно писал, медленно писал и очень внимательно писал.

Конечно, ему не очень было до невест. И как же вы его покорили? Я его вовсе не покоряла, наоборот, у меня были другие ухажеры. Потом он мне говорил: Он мне потом говорил, что его покорило, что он меня где-то встретил случайно в каком-то кафе в Нью-Йорке, и я читала, по-моему, Адама Смита, что-то очень интеллектуальное. Он ужасно удивился и заговорил со мной лично.

Он с вами обсуждал свои творческие планы в это время? Очень был в. Он был очень непохож ни на кого, невероятной скромности, стыдливости внутренней, сдержанности и очень тонкий, очень тонкого душевного строя, не подходил как-то к большим массам. А про Париж х годов он вам рассказывал? Нескромно говорить, но я дружила с Адамовичем, он меня всегда дразнил, а так как у меня было чувство юмора, он меня очень любил поддразнивать.

Мы были в очень добрых отношениях не только с ним, но с Вейдле, с многими, так, что я в этот круг включилась. Тут я могу вам рассказать забавную историю. Я прихожу к нему в офис "Новое русское слово", и он говорит: У него на стене в рамке письмо, которое к нему обращено: У него было настолько развито чувство юмора, что он поставил это в рамку и над своим письменным столом повесил. Это был очаровательный человек. Он же был секретарем Ивана Бунина. Бунин был резким человеком, был "сменовеховец", как вы знаете, он был резким и трудным человеком, но все-таки очень добросовестным и приличным.

Я была что-то вроде Мэрилин Монро, самая молоденькая. Я не писала, была очень скромная и только впитывала и была благодарна за их дружбу, за их доброе отношение ко. Как же вы поженились, в конце концов? Он мне, в конце концов, сделал предложение, но никогда за ручку не брал, ничего.

Он мне очень понравился. Все мои ухажеры были очень легкомысленные, художники, музыканты, актеры - такой круг. Он мне сделал предложение, но при условии, что я никому не буду рассказывать, что мы обручены.

Я была готова. На Радио Свобода Владимир Сергеевич пошел когда — в середине х годов? Он очень долго писал скрипты фриланс. А мы тогда уже жили в Нью-Йорке на 54 улице, так что удобно было ходить, на 45 бюро.

Потом я стала прилично зарабатывать, потому что я работала в Объединенных нациях, я прошла курс переводчицы и умоляла его бросить эти скрипты, потому что это ему мешало писать и заниматься серьезной литературой.